Пусть его люди снимут шкуры и оперение с тех зверей и птиц, которых он подстрелит до Нашего возвращения, и пepедадут их мне. Это и будет плата за ружье. Обе стороны такой оборот дела устраивал и был бы весьма кстати и для берлинских музеев, если, конечно, нам удастся вернуться на Камчатку.
Лейтенант Вормскьёлль остался в городе Св. Петра и Павла. Журнал метеорологических наблюдений, которые он вел с помощью приборов, принадлежащих экспедиции, Вормскьёлль соглашался отдать на условиях, неприемлемых для капитана Коцебу. Последний, которому я поручился за него, вернул мне мое слово. Больной лейтенант Захарьин, хоть и очень неохотно, тоже расстался с экспедицией. Мы обменялись сердечными рукопожатиями. Действительно, из-за своего физического состояния он уже не мог выполнять свои обязанности; служба морского офицера связана с такими тяготами, которых не знает пассажир.
Нашего веселого спутника — обезьянку капитан подарил губернатору. Можно полагать, что обезьяны, которые на кораблях обычно живут в самом тесном контакте с человеком, будучи ловкими, весьма любопытными и любознательными, могли бы достичь многого по пути к образованию, если бы у них было то, что так необходимо ученому и в чем им отказала природа, У них нет терпения. Все это в большей степени относится к малайским обезьянам, которых мы позже взяли на борт, чем к нашей бразильской обезьянке.
Для пополнения экипажа «Рюрика» местное начальство передало капитану шестерых матросов. Российском Американская торговая компания прикомандировала к нам алеута, весьма опытного и сообразительного человека. Всех семерых капитан Коцебу должен был возвратить, вернувшись на Камчатку на следующий год. Кроме того, он взял на борт байдару, построенную здесь по его распоряжению,— открытую плоскую лодку с легким деревянным каркасом, обтянутым тюленьими шкурами Во время ночлега на берегу ее можно использовать как палатку или для защиты от ветра.
Все мы обзавелись парками, многим удалось достать- медвежьи шкуры, которые стелили на койки. Парка — это обычная меховая одежда северных народов — длинная рубаха из оленьих шкур без прорезей с колпаком или капюшоном. У многих парок мех и внутри, и снаружи.
14 июля 1816 года мы покинули гавань Св.

В этот день нас принимал главный представитель Российско-Американской компании.
12-го мы отмечали у себя день рождения Глеба Семеновича. Матросы пришли на праздник весьма охотно, потому что Шишмарева все любили. Этот праздник дает мне повод рассказать о русском обычае, который Может показаться странным, если принять во внимание наличие строгой муштры и безусловного подчинение матросов своим офицерам. Однако мне кажется, что отношение простого русского к своим господам, будь та капитан, барин или император, можно назвать скорее детским, чем рабским. Хотя он и подчиняется палке, но способен отстаивать свои детские свободы. Матросы, по строившись в две шеренги лицом друг к другу и взявшись за руки, схватили Отто Евстафьевича и безжалостно заставили его «проплыть» по рукам. Такое своя образное подбрасывание у нас вряд ли бы сошло за проявление уважения или дружеского расположения. За Отто Евстафьевичем наступила очередь Глеба Семеновича, а затем всех, кого удалось поймать. Тех, кто пользовался большей любовью, подбрасывали особенно высоко и безжалостно. После я узнал, что подвергшийся этой процедуре должен был отблагодарить команду подарком.
13 июля мы были готовы к отплытию, но столь желанная почта из Санкт-Петербурга так и не прибыла! и пришлось отложить наши ожидания до осени 1817 года, когда мы вновь вернемся на Камчатку. Однако и этим ожиданиям не суждено было сбыться. За три года мы не получили ни одной весточки с родины, ни одного письма от близких. Если бы не сильное желание поскорее получить здесь почту, то я предпринял бы экскурсию во внутренние районы. Но было еще слишком рано, поскольку зима пока не собиралась уступать своя права. Когда мы прибыли сюда, в окрестностях города] еще лежал снег, но все же появились и первые признаки весны. Когда я писал отсюда на родину и на бумагу ложились мертвые буквы, которые сами не были откликом, да и не находили ответного отклика, у меня мучительно сжималось сердце.
Хочу рассказать еще вот о чем. Из книг, оставленных здесь или в соседних внутренних областях Сибири путешественниками еще со времен Беринга, составилась целая библиотека, где, к нашему удивлению и радости, мы обнаружили произведения, отсутствие которых; ощущали весьма болезненно.

Порадовала нас и русская баня. Это самое первое и, наверное, самое приятное, что может предложить русское гостеприимство. Во время плавания матросы ставили для себя банную палатку, когда в этом возникала потребность. Только под более солнечным и теплым небом можно было обойтись без бани.
22 июня на «Рюрике» был устроен ответный прием, вечером мы ужинали у губернатора. В воскресенье 93-го после посещения церкви стол был накрыт у нас. 30-го был торжественный обед у коменданта, где пировали под гром пушек. Вино, правда, нельзя было назвать превосходным. Многочисленное общество состояло сплошь из русских. По английскому обычаю, который в большей или меньшей степени соблюдается повсюду, где побережье омывают соленые морские воды, каждый должен был чокнуться со всеми и все — с каждым из нас; на этот акт вежливости следовало ответить тем же, и поэтому пришлось осушить немало бокалов. Когда мы встали из-за стола, нам предложили познакомиться с местным транспортом и съехать на санях в собачьей упряжке с зеленого склона холма: в долинах снег уже растаял. Никто из нас не смог удержаться в санях: для этого необходима известная сноровка. Вылетев из саней, мы расползлись по кустам и укромным местечкам и там завершили праздник в одиночестве.
4 июля мы обедали у г-на Кларка, американца, который, оказавшись однажды в этих краях, хорошо приспособился к местным условиям. Ему лишь раз удалось обогнуть мыс Горн, но он уже шесть раз (последний — шесть лет назад) побывал на Сандвичевых островах. Его рассказы об этих островах и нарисованная им картина показались мне весьма достоверными. У г-на Кларка я впервые увидел портрет, который потом часто встречал на американских судах. Американские торговцы распространяли его и на островах и побережьях Тихого океана. Это был искусно написанный на стекле рукой китайского мастера портрет г-жи Рекамье, любезной подруги г-жи Сталь, приятное общество которой я имел удовольствие разделять в течение долгого времени. Когда я увидел здесь ее портрет, то все наше путешествие показалось мне не больше чем забавным, правда, порой скучно рассказанным анекдотом.
11 июля, в церковный праздник Св. Петра и Павла, мы участвовали в денежном пожертвовании на строительство церкви.

Мы начали просматривать свои дневники, готовить к отправке бумаги, писать письма родным и близким. Побуждаемый шуткой капитана, я написал из северного района Великого океана, обозначенного соответствующей широтой и долготой, распоряжение отправить государственному советнику Коцебу корзину шампанского. Вино было отправлено и дошло до адресата.
Прилетевшая 17 июня маленькая птица (Fringilla)
возвестила близость земли, которую мы увидели на другой день,— большие горы с острыми зубцами, за которыми в глубине поднимались более высокие конусы вулканов. Снег покрывал вершины не равномерно, как в наших Альпах, а пятнами или полосами по склонам гор и спускался глубоко в долины. 18 июня, а так много снега!
19-го мы вошли в красивую широкую Авачинскую бухту {Авачинскую губу]. С вершины горы, которая образует северный выступ внешних ворот, о нас по своеобразному телеграфу сообщили в город Св. Петра и Павла [Петропавловск-Камчатский]. Оттуда навстречу нам выслали бот-буксир. При попутном ветре через узкий пролив мы вошли в бухту, где ветер тотчас утих. Когда нас отбуксировали в гавань, наступила ночь. Нестерпимая вонь от рыбы возвестила близость города. Установка для сушки рыбы — хлеба насущного для этого северного края — расположена на косе, ограничивающей внутреннюю гавань. Здесь, в городе Св. Петра и Павла, я впервые вступил на русскую землю; тут должно было состояться мое первое знакомство с Россией. О нашем прибытии уже сообщили; нас ожидали и знали по именам. Об этом было напечатано в газетах. А что же в таком городе еще делать, как не читать газеты! Прием соответствовал нашим ожиданиям. Мы внесли оживление в застоявшуюся жизнь, и, казалось, в этом уголке земли наступил день, непохожий на все обычные. Мы были земляками, встретившимися в глухом месте, так далеко от сердца родины, как хозяева и гости.
Губернатор лейтенант Рудаков позаботился о корабле, у которого сильно пострадала медная обшивка, и отдал нам медные листы с «Дианы». После плавания в Японию Головнин116 оставил это судно, уже непригодное для дальнейшего использования, в здешней гавани. Капитан Коцебу переехал на берег, и начались праздничные обеды и торжественные приемы, как их могли устраивать на Камчатке.

22-го с этого атолла к нам направились, лавируя против ветра, две изящные лодки. Сидевшие в них нарядные люди весьма привлекательного вида приглашали нас высадиться на острове, но, сознавая свою слабость и нашу силу, не решались подойти поближе. С «Рюрика» спустили шлюпку, в которую сели Глеб Семенович, Логин Андреевич и я. Мы поплыли навстречу островитянам. Но нам так и не удалось внушить им доверие. Они бросили подарки — красивую циновку и плод пандануса , а затем быстро удалились в сторону острова, жестами приглашая следовать за ними. Это были радакцы. После первой встречи они расстались, с нами, не получив ответных подарков.
Плывя по курсу на север, 27 мая мы наблюдали солнце в зените, а 28-го пересекли Северный тропик, проведя, таким образом, 42 дня к югу от экватора и 12 дней к северу от него в жарком поясе. Мы двигались навстречу родным звездам; впереди поднималась Большая Медведица, а позади опускался Южный Крест.
2 и 3 июня, несколько южнее, чем обычно указывают местоположение островов Рика-де-Плата и Рика-де-Оро, приблизительно на широте острова Меарн мы увидели приметы суши. 3 июня утром на корабль опустился, маленький бекас. Птицу покормили тараканами. В море плавали деревья и водоросли. Вода была очень мутная, но лот, опущенный на глубину 100 футов, не достал дна.
Становилось все холоднее. Нас окутал северный туман. Он оседал на снастях и тягучими, как смола, ручьями стекал с них. С первых дней июня на широте Гибралтара начали отапливать помещение, а в середине месяца, прежде чем корабль достиг широты Парижа, на борту появился лед. Море, которое в поясе тропиков было темно-ультрамаринового цвета, здесь стало темно-зеленым и не просматривалось в глубину. Предметы, окрашенные белой краской, там были видны на глубине 16 футов, тут — всего на глубине 2 футов. Чем дальше на север, тем больше встречалось в воде плавника.
4 июня загарпунили еще одного дельфина, принадлежащего к малоизвестному нам виду; их здесь весьма много. Дельфины одной стаи, резвившиеся вокруг «Рюрика», отличались от дельфинов других стай по цвету, очертаниям и размерам.
6-го на море появились красные пятна. Это были скопления маленьких рачков; вода буквально кишела ими.
С тех пор как был взят курс на север, наши желания и помыслы, обгоняя корабль, устремились к берегу, где мы надеялись получить письма с родины.

Если я вновь стану описывать радость, которую мы тогда испытали, то вызову у читателя скуку, от которой нам удалось избавиться. Мы даже испытали на этот раз чувство восторга, что не было результатом только Первого впечатления. Нигде я не видел таких красных пальмовых рощ, как на островах Пенрин. Между высоким, колеблющимся на ветру куполом из крон и Землей, а также между стволами виднелись небо и необъятная даль. Казалось, низких кустов и земляных откосов, ограждающих и защищающих обычно такие острова, и вовсе нет. Нас окружили островитяне. Их было больно много. Они производили впечатление людей сильных, не знающих недостатка в пище, настроенных мирно и уверенных в своем оружии, хотя и незнакомым с нашим. В каждой лодке, как нам показалось, сидел, семья во главе со старейшиной. Они получили от нас ценный металл — железо и, когда мы стали собираться в дорогу, с трудом расстались с нами.
В последующие дни штили чередовались с порывами ветра. 4 мая приблизительно на 7°30' южн. широты нас встретил настоящий северо-восточный пассат. Попади лось множество, морских птиц, которые утром летели против ветра, а после захода солнца — по ветру. Не раз мы ловили маленьких крачек (Sterna stolida). Некоторых отпустили, написав на пергаментном кольце название корабля и дату поимки. В этих дальних морях экипажам кораблей приятно будет встретить таких посланцев. И нам на «Рюрике» довелось в Китайском Mops поймать пеликана, выпущенного с нашего спутника «Эглантины», где его окольцевали.
11-го мы пересекли экватор. 12-го видели множество морских птиц и одну сухопутную. Впервые удалось ж гарпунить дельфина. Это было желанное блюдо. Мясе у него черное, сочное, пахнет землей, невкусное, но не отдает рыбьим жиром. Однако хотелось бы воздать хвалу и акуле, и дельфину: они попадаются именно тогда, когда бывает не до придирок.
19 мая у островов Малгрейв господствующий ветер неожиданно встретился с противоположно направленным ветром; шквал спутал паруса и порвал много снастей. Одна из них ударила капитана по голове, и он, оглушенный, упал на палубу. Это столь напугавшее нас происшествие, к счастью, не имело последствий.
21-го мы открыли атолл, лишь кое-где покрытый скудной растительностью; торчало несколько кокосовых деревьев.

Выслушав наш доклад, капитан приказал сколотить плотик из всего имеющегося на борту «Рюрика» свободного дерева. На следующий день мы опять поплыли к острову и с плотика поодиночке сошли на берег, нас обдало пенистой волной. Мы бодро прошли через лес и, обследуя остров, замечали следы людей, шагали по проторенным тропинкам, осматривали покинутые хижины, служившие им кровом. Чувства, охватившие нас я сравнил бы с теми, что возникают при посещении жилища хотя и не близкого, но дорогого нам человека; такое я испытывал в летнем домике Гёте, находясь в eго кабинете.
В «Наблюдениях» я писал, что на этом острове (не было постоянных жилищ и что, по-видимому, его посещали лишь пришельцы с других, неизвестных нам островов.

Этот день — пасхальный праздник русских — был торжественно отмечен на «Рюрике» пушечными залпами, Команда получила двойную порцию спиртного. Для тех, кто оставался на судне мы привезли несколько коксовых орехов. Чтобы достать их, пришлось прибегнуть помощи топора. Зрелище это буквально разрывало мне сердце; в наказание, правда, мы забыли на острове топор.
Вблизи Низменных островов, изучением которых мы занимались в последующие дни до 25 апреля, морские птицы встречались редко, зато летучих рыб было много. Однажды мне довелось там увидеть плывущую морскую змею.
Давно уже у нас не было свежей пищи; 28-го впервые стали выдавать воду по норме. Порции были вполне достаточные; я расходовал их даже не полностью, а в случае необходимости обходился и морской водой. Во время своих пеших экскурсий я не раз без отвращения и ущерба для здоровья пил ее, однако не могу сказать, что она утоляла жажду лучше, чем пресная. Частые ливни, которые особенно освежали нас в Южном полушарии, давали желанную возможность запастись свежей водой, для чего была приспособлена и наша палатка. Эта свежая, чистая вода —? настоящее наслаждение. К сожалению, в наших запасах воды изобиловали посторонние примеси. 4 мая шел такой сильный дождь, что нам удалось собрать двенадцать бочек воды.
Мне нечего добавить к тому, что я написал в «Наблюдениях и замечаниях» об островах Пенрин, которые мы увидели 30 апреля, а на следующий день познакомились с их обитателями. Подобный день со всеми его событиями — это яркий луч света в однообразной корабельной жизни, оживляющий ее монотонное течение.

Различные изобретения, такие, как монеты, письменность и т. д., по которым можно судить, на какой ступени цивилизации находятся народы нашего континента, здесь, в иных условиях, уже не могут служить мерилом для этих групп людей, живущих без вчера и сегодня, лишь данным моментом и вкушающих его на обособленных островах под благодатным небом.
Вблизи суши как будто больше летучих рыб; по крайней мере две их разновидности мы видели в Великом [Тихом] океане. Много таких рыб встречалось у берегов острова Пасхи.
В ночь на 1 апреля мы пересекли Южный тропик; 3-го видели фрегата, 7-го и 13-го был штиль. Именно здесь, наблюдая морских червей, доктор Эшшольц, к своей радости, открыл настоящее морское насекомое. Оно может быть сравнимо с нашей обычной палочковидной водомеркой (Hydrometra rivulorum F.), так же передвигается и скачет по поверхности воды; встречается во всех морях в поясе тропиков.
15-го видели много морских птиц — фрегатов и пеликанов; из-за нескольких резких порывов ветра ночью совсем не смогли продвинуться. Небо заволокло Черными тучами, хлестал сильный дождь, во всех направлениях сверкали молнии.
16-го днем раздался возглас: «Земля!» Все были радостно возбуждены. Напряжение еще более усилилось, когда как бы сама по себе, можно сказать, а не воле мореплавателя на зеркально ровной поверхности появляется и постепенно разворачивается перед вами суша. Взор жадно ищет дыма, развевающихся флагов, которые как бы дают знать человеку, что его ищет человек. Когда видишь поднимающийся кверху дым начинается, странное сердцебиение. Полный радости и надежд, я сел в лодку, и мы отчалили Мы подплыли совсем близко к острову, от берега нас отделяла лишь полоса пенящегося прибоя. Смелый матрос поплыл с веревкой к берегу. Он пошел вдоль него увидел следы человека, скорлупу кокосовых орехов проторенные тропы; пробрался сквозь заросли, сорвал зеленые ветки и вернулся к веревке. Захарьин показал мне рукой на остров и спросил: «Ну, как, Адельбер Логинович, не хотите ли и вы попробовать?» Думаю что никогда прежде меня не охватывало столь мучительное чувство. Пишу об этом ради собственного уничижения. То, что сделал матрос, я повторить не смог Матрос приплыл, и мы направились к кораблю.

Это злодейское мероприятие он совершил в 1805 году: в Куковом заливе вышел на берег и старался захватить некоторое количество островитян. Сражение было кровопролитное, храбрые островитяне неустрашимо защищались, но б ли принуждены покориться страшному европейском оружию: 12 мужчин и 10 женщин попали в руки бессердечных американцев. Несчастные были посажены на корабль и заключены в оковы, доколе земля не скрылась из виду. Когда же через три дня оковы с них были сняты, то первым делом все мужчины бросились воду; женщины хотели последовать за ними, но были удержаны. Капитан немедленно приказал лечь в дрейф надеясь, что дикари, по боясь утонуть, вернутся на корабль; но он вскоре понял свое заблуждение, так к этим людям, с молодости привыкшим, так сказать, жить в воде, казалось возможным достигнуть своей отчизны несмотря на трехдневное расстояние; во всяком случае они предпочитали смерть мучительной жизни в плену. Поспорив между собой о пути, они разделились: одни поплыли прямо к острову Пасхи, а другие направились к северу. Капитан, раздраженный этим неожиданным геройством, послал вслед за ними шлюпку, которая, однако, возвратилась без успеха, ибо, как только она приближалась к пловцам, они ныряли. Наконец капитан оставил этих людей на произвол судьбы, женщин привез на остров Мас-и-Фуэро и часто еще возобнял свой попытки похищать людей с острова Пасхи, Адамс, которому капитан сам рассказывал это происшествие и имя которого он, вероятно, не хотел мне сказать, уверял меня, что сам в 1806 году был у острова Пасхи, но не мог пристать к берегу из-за враждебного отношения жителей. Так же случилось в 1809 году, по словам Адамса, с кораблем „Альбатрос" под командой капитана Виндшипа».
Пользуясь случаем, выскажу здесь слова решительного протеста против употребления термина «дикари» применительно к жителям островов Южного моря [Тихого океана]. Я всегда стараюсь связывать те или иные понятия со словами, которые использую. Дикарем я называю человека, не имеющего постоянного местожительства, не занимающегося ни охотой, ни скотоводством, владеющего лишь оружием и добывающего себе пропитание охотой. Если и можно винить жителей островов Южного моря в испорченности нравов, то, как мне кажется, она свидетельствует не о дикости, а скорее о переизбытке цивилизации.