Проходы между рифами удобны даже для крупных судов; при господствующем пассате они могут входить и выходить из них; здешние люди нам показались здоровее и благополучнее, чем на других островах группы Радак; впрочем, мы заранее были подготовлены именно к такому впечатлению.
На Отдиа капитан Коцебу несколько раз беседовал с Лагедиаком, который, как оказалось, часто бывал на Ралике, о географии этой островной цепи. Здесь, на исходном рубеже маршрутов радакских мореплавателей, он еще раз попросил указать ему направление на относящуюся к этой цепи группу Кваделен [Кваджелейн]. В соответствии с более ранними данными она должна была находиться к западу от Отдиа.
К вечеру ветер усилился, и, простившись с друзьями, мы взяли курс на запад. Но нам не было суждено открыть эту или иную группу островной цепи Ралик.
В 1825 году капитан Коцебу открыл на западе и на широте Удирика, там, где, по имевшимся у него данным, должны были находиться самые северные рифы Ралика, три различные группы островов, поросшие высокими кокосовыми пальмами, но необитаемые, 5 ноября 1817 года Лигиеп [Ликиеп], последние острова цепи Радак, скрылись из виду. Капитан решил взять курс на остров Гуахам [Гуам] и Марианские острова. Мы увидели сперва Сарпан [Рота], а затем 23 ноября Гуахам (мне нравится испанское название Гайан, хотя встречаются также Гуахам, Гуам и др.). Этот этап путешествия, хотя мы и не нашли группу Ралик и район/где на некоторых картах обозначены Каролинские острова, все же немаловажен в гидрографическом отношении. Мореплаватель, желающий предпринять исследования в этих водах, должен обратиться к таблице «Аэрометрические наблюдения», чтобы не повторять наш курс.
Капитан Коцебу отмечает, что к западу от Радака и в том районе, где следует искать Каролинские острова,— между 9° и 10° сев. широты, а в последние три дня — до 11°, море приобрело менее выраженную голубую окраску, большую соленость и было более холодным, чем обычно на тех же широтах в Великом океане. Отсюда он делает вывод, что, возможно, глубина здесь меньше. Когда мы, чтобы подойти к Гуахаму, взяли курс чуть к северу, море опять приняло темно-синюю окраску, обычными стали соленость и температура в нижних слоях.

Так рассказывали друзья.
Лагедиак тайно предлагал капитану Коцебу взять власть на Радаке и обещал ему поддержку. Когда капитан отверг этот план и стал готовиться к отъезду, Лагедиак обратился к нему с просьбой взять с собой в Россию его сына, но, узнав, что капитан посещает Радак в последний раз, не захотел расстаться с ребенком. Когда на «Рюрике» уже поднимали паруса, Лагедиак вручил своему другу прощальный подарок — молодые кокосовые пальмы, чтобы посадить их в России, ибо, как он слышал, там таких деревьев нет.
4 ноября 1817 года, покинув риф Отдиа, мы вошли в пролив Шишмарева. Стояла хорошая погода, дул слабый ветер. Мы прошли мимо Эрегуба [Эрикуба] и по указанию Лагедиака и других друзей взяли курс на Лигиеп [Ликиеп]. 5-го в первой половине дня мы увидели эту группу, близ которой ветер совсем прекратился.
Слабый ветер с севера положил конец этому становившемуся уже мучительным положению. Навстречу вышла лодка, с которой за нами наблюдали издали. Мы назвались, после чего там осмелели, подплыли, привязали лодку к кораблю и доверчиво поднялись на палубу. Во время своего похода Ламари хорошо о нас отзывался, поэтому сейчас нам вручили подарки — кокосовые орехи и изящные ожерелья из ракушек. Островитяне свободно и непринужденно общались с нами, как со старыми, добрыми друзьями. Они настаивали на том, чтобы мы посетили их острова, расхваливая при этом красоту дочерей Лигиепа. Такие речи на Радаке мы слышали впервые. Подарки не остались без ответа. Островитян удивила наша щедрость, особенно обилие железа. Мы сообщили им все, что знали об их друзьях с Отдиа.
Без Каду на Радаке стало еще труднее объясняться, поэтому нам мало что удалось почерпнуть от островитян Лигиепа. Радакцы, как и англичане, я бы сказал, не горят желанием понять то, что им пытаются объяснить. Они не понимали слов собственного языка, которые мы старательно произносили, и взяли себе за манеру по нескольку раз повторять услышанное и, поскольку мы не могли им возразить, давали нам понять, будто это повторение означает утвердительный ответ.
Мы видели лишь скудную часть островной цепи. Более богатые острова, на которых высоко в небо вздымают свои кроны кокосовые пальмы, капитан Коцебу увидел в 1824 году.

Ты решил и дальше поступать в том же добром духе. Да будет благословен твой труд и да хранит тебя в твоем благом деле тот, кто правит судьбами людей! Пусть он еще некоторое время удержит европейцев вдали от ваших бедных рифов, где для них нет ничего привлекательного. Они принесли бы вам лишь грязь, Оваи. А что бы стал делать ты в нашей старой Европе? Мы поиграли бы с тобой в глупую игру; мы показали бы тебе своих правителей и господ; они навешали бы на тебя медалей и других побрякушек, а потом забыли бы о тебе. Рядом с тобой не было бы любящего учителя, в котором ты, добрая душа, так нуждаешься. Нам не удалось бы остаться вместе, и ты затерялся бы в холодном мире. Ты не нашел бы себе подходящего места, и даже если бы в конце концов мы вернули тебя на родину, во что бы ты успел превратиться?
Вторым путешествием капитана Коцебу и его посещением Отдиа в апреле и мае 1824 года для нас завершается история Радака.
Прибытие капитана на Отдиа повергло всех в ужас. Когда же его узнали, появились старые друзья — Лагедиак, Рарик, Лаергас, Лангиен, Лабигар. Каду среди них не было. В поведении друзей сквозили страх и робость. Дело в том, что исчезла медная плита, которую в 1817 году мы укрепили на кокосовой пальме у дома Рарика. Из всего, что мы оставили на Радаке, капитан Коцебу увидел лишь одичавших кошек и корни ямса. Виноградная лоза, добравшаяся до верхушек самых высоких деревьев, высохла.
Каду будто бы находился на Ауре у Ламари, с которым подружился и благодаря заботам которого животные и растения, завезенные туда, сильно размножились. Не привилась якобы лишь виноградная лоза. Капитан Коцебу сообщает, что, к сожалению, из-за больших размеров корабля он не смог приблизиться к Ауру, чтобы навестить Каду.
С большим сомнением мы вынуждены были принять эти маловразумительные разъяснения.
Каду участвовал в военном походе, предпринятом Ламари в 1817 году. Он сражался в европейском платье в красной шапке с саблей в руке. Железо, много железа обеспечило Ламари перевес. Он вернулся домой победителем.
Люди острова Одиа [Аилинглапалаи] в группе Ралик недавно под командованием своего вождя Левадо-ка напали на Кавен, и, желая отомстить за разбойничий набег, Ламари готовился теперь перенести военные действия на территорию Одиа.

Жители острова — трое мужчин, женщины и дети — собрались на берегу около уютного костра. Каду рассказывал о своих приключениях, вплетая в них занимательные, хитрые сказки; девушки пели веселые песни о нас, которые сами сочиняли. Старшие, сидя в стороне, отдыхали. Уже было далеко за полночь, а песни и разговоры не умолкали.
Я говорил выше о чистоте нравов и простоте отношений, о трогательной стыдливости и высокой морали островитян. Не об этом ли мечтали последователи Сен-Симона — о таких же омываемых морем садах? Они потерпели крах, пытаясь совершить невозможное, надеясь, что смогут заставить время двигаться по кругу, пока оно не достигнет той точки, у которой их мечты были бы уже осуществлены. Вот один из примеров, иллюстрирующих нравы радакцев. Вечером я сидел в кругу островитян рядом с юной девушкой и разглядывал изящную татуировку на ее руке; я видел узор темно-синего цвета и, казалось, мог ощутить его, прикоснувшись к слегка вздувшейся нежной коже. И, поддавшись искушению, я легко провел рукой по татуировке. Этого не следовало делать! Но как могла девушка выразить свое недовольство промашкой дорогого гостя, незнакомого с местными обычаями и слабо знающего язык? Как могла она пресечь его действия и защитить себя? Сначала я не понял, что же было непозволительного в моем поступке. Но как только песня, которую в это время пели, закончилась, девушка встала, под каким-то предлогом ушла и, вернувшись, села не на прежнее место, рядом со мной, а на другое — возле своих подруг. При этом она держалась так же весело и дружелюбно, как и прежде.
Утром мы посадили растения и посеяли семена, и нам очень старательно помогал Каду. На этот раз я встретил на Ормеде таро и ризофору (Rhizophora gym-norrhiza), причем отдельные экземпляры попадались даже на пустынном рифе Айлук [Крузенштерна]. До сих пор на островах группы Отдиа они мне не встречались. Как только работа была завершена, Каду крикнул: «На корабль» Мы распрощались с друзьями и подняли паруса.
О том, что последовало дальше, я рассказал в другом месте. К тому, что там написано, мне нечего добавить.
Друг мой Каду, ты выбрал лучшую долю; ты расстался с нами, любя нас, а мы заслужили твою любовь, ибо нашей целью было — и мы старались ее достичь — сделать побольше добрых дел для твоей родины.

Позже появился Ламари и потребовал остаток железа и другие подарки. Подождав некоторое время, пока готовили моган, он покинул остров, оставив немного фруктов, дабы поддержать жалкое существование жителей. Повелев выкопать несколько корней ямса, еще зеленевшего в нашем саду, Ламари взял их с собой, чтобы посадить на Ауре.
1 ноября 1817 года мы впервые сошли на берег. Горькое зрелище являл собой возделанный нами, теперь пустынный клочок земли. Не осталось и сорняков, даже звездчатки201, которые свидетельствовали бы о наших благих намерениях. Мы не пали духом при виде того, что неизвестные обстоятельства свели на нет результаты наших первых усилий, и энергично взялись за работу. Сад был засажен еще гуще. Оставив немного саженцев и семян для Ормеда, тех, что было больше, мы раздали друзьям. Каду с лопатой в руках что-то втолковывал, учил, советовал. Мы ели и ночевали на берегу. У нас оставалось еще несколько арбузов; вместе с другими растениями, которые дал капитан, мы распределили их между радакцами, и они поступили с ними так, как сказал Каду. Вечером друзья спели нам много песен, в которых мы услышали наши имена и слова, свидетельствующие о том, что здесь помнят о нашем пребывании.
2-го на берег доставили собак и кошек; первые убежали в лес, а вторые — к людям и тотчас же набросились на крыс, сожрав нескольких; я был спокоен за них: их будущее обеспечено за счет докучливых, подлежащих уничтожению тварей.
Коз и свиней следовало бы увести подальше от наших посадок, переправив на другой остров, но радакцы не решались иметь дело с незнакомыми животными. Вмешался Каду и сделал все, как надо. С этого острова он отправился на Ормед, чтобы позаботиться о тамошнем саде, однако по пути встретил направлявшегося к нам Лаергаса и вместе с ним вернулся на «Рюрик». Старый, добрый друг привез нам плоды хлебного дерева и кокосовые орехи. Он посетовал на то, что мы не остановились у его острова. Вскоре обе шлюпки отправились на Ормед. Я также решил поехать с ними и сел в шлюпку старика. Каду сперва собирался на Отдиа, но последовал за нами. Вечером я посадил сахарный тростник (прежний пострадал от засухи) и приступил к садовым работам. Каду присоединился ко мне. День, проведенный на Ормеде среди этих очаровательных детей природы, в привычной для них обстановке, без принуждения и вмешательства посторонних,—самое яркое и светлое впечатление за все время моих странствий.

В 5 часов вечера «Рюрик» был уже на нашей старой якорной стоянке у Отдиа. Лагедиак тотчас же прибыл на борт и привез кокосовые орехи. Радость его была неописуема, он едва мог ее сдержать, чтобы рассказать нам о своих друзьях и о положении на острове.
Каду, это дитя природы, не радовало пребывание на чужбине, на роскошном Ваху [Оаху]; лишь в нашем тесном деревянном доме он снова собирался с мыслями, обращая их к своим милым друзьям, к которым мы его вновь привезли. Увидев и узнав рифы Отдиа, Каду весь устремился навстречу этому миру, становясь радакцем среди радакцев. Он принес им подарки, занимательные истории, сказки и свою радость — ликовал и веселился вместе с ними. Однако Каду очень скоро понял, что пора переходить от слов к делу, и начал весьма активно действовать, в то время как другие еще медлили, и делал он это от всего сердца, но в том духе, который усвоил на корабле. Каду был как бы нашей рукой среди радакцев и до последнего дня всегда был заодно с нами.
Мне же, когда я после стольких трудов заставил Каду рассказывать о Радаке и собрал воедино его отдельные высказывания, сравнив и изучив их, осталось лишь исследовать более абстрактные вопросы верований, языка и т. д. Познакомившись ближе с обычаями и нравами, условиями жизни этого народа, я составил о нем более ясное представление и теперь мог уже бегло читать там, где раньше с трудом разбирал лишь отдельные буквы.
На этот раз и сами радакцы стали нам много ближе.
Товарищеские отношения Каду как с островитянами, так и с нами объединяли нас. Благодаря Каду радакцам легче было нас понять, наш мир стал более доступным. Теперь мы были как одна семья.
Однако мы собирались пробыть на Радаке всего три дня, и поэтому надо было созидать, действовать, а не заниматься бесполезными исследованиями.
Большая часть населения островной группы покинула Отдиа вместе с военной эскадрой Ламари. Из наших друзей остались только Лагедиак и старец с Ормеда Лаергас, единственный вождь и в то время правитель Отдиа.
Вообще здесь остались только двенадцать мужчин, но много женщин и детей. Вскоре после нашего отплытия с Аура прибыл вождь Лаболеа и приказал жителям отдать ему часть подаренного нами железа. Он прихватил с собой и трех коз, остававшихся после нашего первого приезда.

Каждое нарочитое, произвольное украшательство искажает, уродует. Не знаю более привлекательного зрелища, чем выступление индийского жонглера, играющего с удивительно послушным ему пушечным ядром. Взгляд художника с упоением наблюдает за тем, как во всей своей красоте проявляется облик человека. В то же время он как дитя веселится, глядя на этого похожего на ребенка артиста, который также веселится и целиком поглощен своей игрой. Я видел европейского жонглера, выполнявшего несомненно более замысловатые трюки, но этот неприятный человек лишь портил художественное восприятие, всерьез полагая, что его манерная, нарочитая игра вызывает такое же удивление, какое может вызвать лишь героический поступок. В той же мере отличаются от веселых и дарящих веселье другим фокусников, которых я видел в детские годы, нынешние скучные professeurs de physique amusante — «профессора занимательной физики». Их погубила спесь. А теперь, возвращаясь к моим полинезийцам, хочу сравнить их с индийским жонглером, принадлежавшим к одной с ними семье народов.
...Дул пассат и подгонял наш корабль. Утром 20 октября встретили много бекасовидных веретенников и морских птиц. В 2 часа дня показались опасные для мореплавателей голые рифы, впервые увиденные в 1807 году капитаном фрегата «Корнуоллис» Джонстоном; мы тщетно искали их в прошлом году. Наиболее высокий и хорошо видимый пункт, по определению капитана Коцебу, имеет кординаты 1б°45'3б" сев. широты и 169°39'21" зап. долготы. Скрытые под водой рифы про-
стираются далеко вокруг. Бекасовидные веретенники и морские птицы замечают их во время своих перелетов. 21-го стая уток пролетела на юго-восток. 24-го на палубу сел бекасовидный веретенник. К северу от Радака встретили уже известное нам мощное западное течение. 30-го показался Отдиа [Вотье], и, когда мы с юго-востока хотели войти в пролив Шишмарева, на нас обрушился шторм, грозивший опасностью вблизи этих рифов. Дождь лил как из ведра; вокруг «Рюрика» плавал небольшой кашалот.
Ночью дул все тот же довольно сильный восточный ветер, и мы лавировали недалеко от берега.
В 10 часов утра 31 октября 1817 года корабль вошел в гавань Отдиа. С запада подошла парусная лодка. Мы узнали нашего друга Лагедиака, который радостно нас приветствовал.

Каждое нарочитое, произвольное украшательство искажает, орудует. Не знаю более привлекательного зрелища, чем выступление индийского жонглера, играющего с удивительно послушным ему пушечным ядром. Взгляд художника с упоением наблюдает за тем, как во всей своей красоте проявляется облик человека. В то же время он как дитя веселится, глядя на этого похожего на ребенка артиста, который также веселится и целиком поглощен своей игрой. Я видел европейского жонглера, выполнявшего несомненно более замысловатые трюки, но этот неприятный человек лишь портил художественное восприятие, всерьез полагая, что его манерная, нарочитая игра вызывает такое же удивление, какое может вызвать лишь героический поступок. В той же мере отличаются от веселых и дарящих веселье другим фокусников, которых я видел в детские годы, нынешние скучные professeurs de physique amusante — «профессора занимательной физики». Их погубила спесь. А теперь, возвращаясь к моим полинезийцам, хочу сравнить их с индийским жонглером, принадлежавшим к одной с ними семье народов.
...Дул пассат и подгонял наш корабль. Утром 20 октября встретили много бекасовидных веретенников и морских птиц. В 2 часа дня показались опасные для мореплавателей голые рифы, впервые увиденные в 1807 году капитаном фрегата «Корнуоллис» Джонстоном; мы тщетно искали их в прошлом году. Наиболее высокий и хорошо видимый пункт, по определению капитана Коцебу, имеет кординаты 16°45'36" сев. широты и 169°39'21" зап. долготы.
ги не только для ходьбы. Он держит ногами предмет, руками в это время работает с ним, например плетет циновку, вьет веревку, добывает из куска дерева огонь. Как неловко, медленно и неуклюже мы наклоняемся, чтобы поднять что-то с земли. Полинезиец берет это пальцами ноги, передает в руку, но при этом даже не качнется и не перестает говорить. Если надо украсть с палубы корабля какую-нибудь вещь, один берет ее ногой и передает другому; так с ноги на ногу похищенное переправляется за борт, в то время как охрана следит только за руками и поэтому ничего не замечает.
На ум мне приходит изречение Мастера и еще дальше отвлекает от моей цели: «...Только в развитии сил прелесть бывает видна» 200. Эти силы не ищут, а точно определяют правильное, а правильное — это прекрасное.

На островах Великого океана можно увидеть самые разнообразные виды татуировки. На Радаке она представляет собой художественное целое. Она не покрывает всего тела и не искажает его форм, а как бы сливается с тем и другим, делая тело более привлекательным. Трудно сказать что-либо хорошее о прическах жительниц Оваи, ибо они портят их естественную красоту. У радакцев, наоборот, оба пола проявляют величайшую заботу о волосах; изящные цепочки из ракушек, которыми они себя украшают, весьма удачно оттеняют блеск черных локонов и коричневый цвет нежной кожи. Несколько странными могут показаться украшения в ушах, держащиеся на удлиненных мочках; однако признаюсь, что на меня и они производят приятное впечатление.
В наших ужасных платьях тело, руки лишены выразительности; мимике у нас, североевропейцев, не придается никакого значения; мы почти не смотрим в лицо говорящему. У подвижного, словоохотливого полинезийца в разговоре участвует все лицо и даже руки, при этом он крайне скуп на слова. Выбирается краткое и точное, наиболее целесообразное для каждого данного случая выражение, а вместо слова используется кивок. Для подтверждения чего-либо оваец лишь сдвинет брови, а заставить его произнести слово (инга) может только чужестранец, который с присущими ему тяжеловесными манерами способен по нескольку раз повторять свои вопросы.
Из-за нашей обуви ноги служат нам исключительно для ходьбы. Полинезиец четверорук, он использует ноги не только для ходьбы. Он держит ногами предмет, руками в это время работает с ним, например плетет циновку, вьет веревку, добывает из куска дерева огонь. Как неловко, медленно и неуклюже мы наклоняемся, чтобы поднять что-то с земли. Полинезиец берет это пальцами ноги, передает в руку, но при этом даже не качнется и не перестает говорить. Если надо украсть с палубы корабля какую-нибудь вещь, один берет ее ногой и передает другому; так с ноги на ногу похищенное переправляется за борт, в то время как охрана следит только за руками и поэтому ничего не замечает.
На ум мне приходит изречение Мастера и еще дальше отвлекает от моей цели: «...Только в развитии сил прелесть бывает видна» 200. Эти силы не ищут, а точно определяют правильное, а правильное — это прекрасное.

Например, я хотел бы дать автору «Сартор резеартус» материал к разделу «Философия одежды».
Мы не упускаем случая с позиции эстетов судить о внешности и брюзжать по поводу того, что теперь забыты кринолины, высокие каблуки, греческие прически, пудра, косы, прически под «голубиное крыло» — все, что во времена моего детства казалось красивым. Мы не стыдимся покроя наших фраков и всего, что так искажает человеческий облик, чем мы усердно занимаемся, призвав на помощь моду.
Мне довелось видеть, как признанная красавица мадмуазель Зонтаг198, чье имя могло бы стать символом того периода истории, который предшествовал обнародованию законов Полиньяка199, на загородной прогулке до такой степени исказила свою внешность, хотя ее ничто к этому не понуждало, что возмущенный художник вынужден был отвернуться от этого идола времени.
Вы, улыбаясь, спросите меня, имею ли я в виду и полинезийцев? Я нахожу красоту в естественной, ничем не искаженной природе и не вижу иного способа воздать хвалу полинезийцам, чем противопоставить им тех, кто разительно искажает ее.
Я полагаю, что красота обычно сочетается с целесообразностью. Самое прекрасное в человеке — это его облик человека; иначе и быть не может. Только здоровое, гармоническое развитие всех частей тела обусловливает его красоту. Человек отличается от животного тем, что он мыслит, а больший лицевой угол определяет его отличие.
Одежда служит как для удовлетворения чувства стыдливости, требующего того, чтобы какие-то части тела были прикрыты, так и для защиты его от внешних воздействий. Только варвар прибегает к излишним украшениям, которые ему так нравятся. Одежда полинезийцев в общем отвечает присущему им чувству стыдливости, не скрывая вместе с тем благородного телосложения сильных, здоровых, красивых людей. Плащи простых жителей, которые они в зависимости от потребности или от настроения то надевают, то сбрасывают и которые из почтения надлежит снимать в присутствии знатных и могущественных особ, и прежде всего широкие, в складках плащи знати, так же красивы, как и удобны.
А татуировка? Татуировка — это весьма распространенный обычай; в той или иной степени она встречается у калифорнийцев и эскимосов, а запрет Моисея на это украшение свидетельствует, что оно не распространяется на детей Израиля.